Полная версия

Отражение характера иудеев в религии и в морали

  Просмотров: 445

От этой черты несвободны даже их избраннейшия истории самых первых времен. Даже проданный в рабство Иосиф сумел приобрести расположение египетскаго фараона, стать у кормила правления и разыгрывать роль влиятельнейшаго обер-раба. История Гамана, который насквозь видел иудеев и при помощи любовных интриг Эсфири лишился не только своего положения при правительстве, но и своей жизни, доказывает все ту же черту характера.

Но она поучительна, кроме того, и в том смысле, что дает нам указания и о том стародавнем отпоре, к какому вынуждены были всюду прибегать народы в защиту себя от иудейскаго племени там, где оно гнездилось среди них. И история одного из величайших пророков, именно, Даниила, показывает, что уже в древнейшия времена иудеи обладали большою ловкостью в изыскании средств приобретать себе влияние у государей. Но в особых примерах этой врожденной иудеям манеры, в примерах из современной жизни мы не нуждаемся.

Сколько еврейство дало государям художников по финансовой части, — прямо или косвенно, — не только в позднейшия времена средневековья, а даже и ранее, и именно в изуверно-набожной Испании, да и во многих других странах! И эти следствия рабьей религии тянутся чрез всю историю и приводят нас к порогу самоновейших фактов, поучающих, что даже Англия и Франция могли допустить, чтобы ими некоторое время управляли люди иудейскаго племени, каковы Дизраэли и Гамбетта.

Но этот пункт относится уже к обсуждению роли, которую разыгрывают иудеи, когда думают, что нашли в себе политическия способности. Их манера пользоваться обстоятельствами остается всегда древняго пошиба, а потому мы и имеем право и в настоящее время судить о ней, так сказать, по ея классическим образцам, т.е. следуя Ветхому Завету.

Но Ветхий Завет показывает, что их политическое служение господину составляло одно целое с их религиозным служением Господу Богу. И там, и здесь — цель одна и та же; и то и другое служение должны были всеми путями создавать для иудеев господство над другим народом и над другими народами.

Даже и вся специфически иудейская идея о Мессии иного смысла не имеет. В силу ея, из среды их должен появиться Один, который и вручит им господство над всем миром и поставит их и внешним образом над всеми народами. Сами по себе и внутренне они всегда считали себя избраннейшим народом на земле, и остаются самым безстыднейшим по части оклеветания других народов.

А именно, последния их поколения поносили немцев и, насколько могли, старались принизить и задушить их национальное сознание. Они самым безцеремонным образом третировали “немецкаго Михеля" и его мнимыя свойства; они почти не признавали за немцами никакого ума, хулили немцев как расу низкопробную, которая годна только к тому, чтобы, пользуясь ея сонливостью, другие могли залезать к ней в карман.

При этом, самих себя прославляли как народ особенно остроумный и успели эту иудейскую сказку настолько пустить в ход, что кое-где ей начали верить, потому что кое-где нашлись настолько вежливые люди, что немножко лисьей натуры и немножко пронырства приняли за наличность действительнаго ума.

Но раз где-либо раздавалось критическое слово против этих расовых свойств иудеев, то пресса всем своим хором, с аккомпаниментом литературы, как один человек, тщательно замалчивала такия разоблачения иудейскаго существа, готовая со всяким, кто осмеливается порицать иудеев, расправиться как с новым Гаманом.

Но иудеи-то, именно, которые, раз их наглых небылиц о преимуществах их расы не признают, тотчас готовы со всякими ложными обвинениями в религиозных предразсудках и в обскурантизме, — иудеи-то, именно, жалующиеся на средневековыя преследования, — празднуют праздники, в которых нарочито прославляют свои древния оргии убийств, которыя совершали они в недрах других народов!

Этот Гаман есть не иное что, как воплощение прав всех других народов на отпор иудейской надменности и на отпор ограблению иудеями всех народов.

Эта, в иудейском вкусе искаженная и окрашенная, история Гамана, который с своим законом против иудеев не мог предотвратить уже слишком влиятельных интриг их, — история эта, освещенная правдиво, должна бы была еще и ныне являться для народов напоминанием, чего должны они ожидать от иудейской расы, там где она хотя бы случайно на некоторое время успела достигнуть господства. Тогда во всем персидском государстве было ими умерщвлено около . неугодных им лиц.

Это избиение, которое исполнено было ими при содействии замараннаго ими министра или, — говоря не слишком по современному, — обер-раба Мордахая, — избиение это было наcтоящим иcкоренением, своих противников. В оправдание себе они говорили, что им самим угрожали поголовным избиением.

Но то же самое говорят они и о средневековых преследованиях, и, как они из так называемой травли на иудеев выводят право травли, совершаемой иудеями, то у них никогда не будет недостатка в предлогах к прееследованиям, если только сила на их стороне.

Даже простую критику, которая порицает их бахвальство называют они травлею на иудеев. Но интриги и оскорбления, которыя позволяют они в своей прессе против всего самостоятельнаго, что, в противность иудейской наглости, не отрекается от самого себя, но тайный их заговор против лучшаго народнаго духа. и его представителей, все это — отнюдь не травля, хотя на деле все это есть даже организованное и опирающееся на корпоративный союз иудеев по религии, преследование.

В самом деле, организованная война в целях утеснения и ограбления, которую ведут иудейские элементы против остальных народов уже целыя тысячелетия, в настоящее время распространилась слишком уж далеко. Ея модернизированный фасон не должен вводить в обман.

Религиозныя общины иудеев суть средства их политическаго и общественнаго союза, и включают в себя и просто иудеев по крови, стоящих вне. Но здесь не место входить в разсмотрение этих политических и общественных привилегий, в которыя они превратили свои религиозные союзы.

В то время, как, напр., у протестантских народов церковь не есть ни общественный, ни политический союз, а соединяет их исключительно в религиозном культе, иудеи своими религиозными союзами пользуются для всяких житейских дел, и пристегивают сюда даже интернациональные бунды, которые всюду вмешиваются в политику.

Так, Alliаncе isrаélitе в Париже*) вмешивается даже в большую политику и в восточный вопрос, — и все это они делают, прикрываясь религией.

Притязания, которыя выдаются за притязания, якобы, иудейской религии, на самом деле означают, вообще, притязания иудейской расы в политическом и социальном отношении. В то время как право союзов у других народов более или менее находится в летаргии, иудеи, сплоченные своей религией, пользуются преимуществом поддерживать интернациональный союз для защиты всех своих интересов против остальных народов.

Даже католическая церковь, несмотря на сильную организацию в клерикальных партиях, не протискивается так смело, так прямо и так широко ко всяким политическим делам и конгрессам уполномоченных, чтобы при посредстве мнений, представлений и частных махинаций добиться cебе влияния. Иудеи раскрываются именно в своей религии, даже когда они не религиозны.

Эта религия, как в раннюю эпоху их истории, так и теперь, служит им средством для всего их существования и распространения. Потому-то, даже если бы содержание ея было лучше чем оно есть, для остальных народов она не была бы делом безразличным. Потому-то ни один иудей по крови, выдавай он себя за атеиста или за матерьялиста, — все равно, не относится к иудейской религии безразлично.

Скорее, она обезпечивает ему то господство или, лучше, то положение обер-раба, которого всегда домогался народ Израиля.

Изысканный эгоизм, превознесение себя над всеми остальными народами, попрание их прав, — короче, негуманное, даже — враждебное отношение ко всему остальному человечеству, — вот то, что имеет здесь опору и продолжает действовать тысячелетия.

5. Слово „терпимость" у современных иудеев всегда на языке, когда они говорят за себя и требуют нестесняемаго простора для своей игры. И однако, терпимость свойственна им менее, чем всякому другому народу.

Их религия — самая исключительная и самая нетерпимая из всех; ибо, в сущности, она не признает ничего, кроме голаго иудейскаго эгоизма и его целей.

Лессинг, который был отчасти иудейской крови, со своей параболой о трех кольцах, т.е. религиях, выступал еще довольно робко. На которой стороне истина, — этого он с виду не затрогивал.

Современные евреи не только лелеют это лессинговское лже- и полу-просвещение и кое-какия представления терпимости, ибо это для них щит из якобы немецкой литературы, но усвоили себе и более нахальную манеру. Эти на вид скромныя требования простой терпимости они уже заменили открытым высокомерием, прославляющим иудейство и его религию, как что-то недосягаемо высокое.

В силу этих притязаний, иудейская религия есть, некоторым образом, nоn рlus ultrа, древнейшее воплощение всякой гуманности, кротости и мудрости, и вся эта нахальнейшая ложь постоянно на языке у писателей иудейской рекламы.

Скромное иудейское мнение утверждает, что Новый Завет не более как плагиат из талмуда, тогда как на деле, наоборот, талмуд, скомпанованный двести лет спустя по Р.Х. из всевозможных преданий, представляет собою путаную смесь из всевозможных литератур.

Веков за шесть до и два столетия по Р. Х. иудейские книжники работали над усовершенствованием традиционной софистики или, лучше, крючкотворства, сваливая в одну кучу всевозможную азиатчину и всякие отбросы греческих учений, а смысл писаний Ветхаго Завета часто совершенно извращали и произвольно ставили верх ногами.

Толстая компиляция этой софистики, — плод трудов великаго множества книжников, и есть талмуд. Натурально, к услугам редакции, которая, как сказано, имела место спустя два столетия по P. Х., была налицо не только вся классическая древность греков и римлян, а и непосредственно все, что было новаго у иудеев, т.е. все, что предявляла реформаторская попытка Христа.

Поэтому, в высшей степени комично, когда евреи воображают, что их талмуд — книга всевозможной учености и мудрости, тогда как на деле эта книга, как кривое зеркало, искажает всякую мудрость, какая только могла дойти до ушей иудейских книжников от других народов и от лучших элементов.

Книжники или, — чтобы не опустить и необходимаго дополнения, — книжники и фарисеи, были, в сущности, теми цеховыми учеными и законниками, с которыми Христу приходилось иметь дело, как с самым враждебным ему классом. Они стояли еще ниже аѕинских софистов, которые повинны в судьбе Сократа.

Так как, однако, в настоящее время нет недостатка в писателях, пытающихся обелить софистов и вооружающихся против Сократа, то еще менее стеснялась иудейская наглость в извращении истины о судьбе Христа. Вопреки свидетельству истории иудейские писатели утверждают, именно, будто иудеи вовсе неповинны в осуждении Христа и в его смерти.

Иудейские уголовные законы и уголовные суды, вопреки очевидности фактов, выставляются этими иудейскими бумагомарателями как образец кротости и гуманности, и отсюда смело выводится заключение, что то, что иудеи называют процессом против Христа, совершено было не по обычаю иудейскому — как будто бы никому не было известно, что Христос осужден был Высшим Советом книжников за богохульство, и что именно этот Совет, вместе со своим народом иудейским, принудил римскаго наместника лучше освободить на Пасху, как того требовал древний обычай иудеев, какого нибудь обыкновеннаго преступника, нежели Христа, котораго он считал неповинным.

Гоббес сказал, что всегда найдутся люди, которые будут отрицать даже Эвклидовы аксиомы, если это им будет выгодно. Иудеи, с своими выгодами, готовы на еще большее, и их наглость всегда готова отрицать логическия аксиомы, оспаривая, если это им выгодно, что белое — бело, а черное — черно.

Иудеи распяли на кресте своего Иисуса, — и эта истина еще и ныне для них не совсем удобна. Но воспоминание об этом акте, содеянном книжниками или, если угодно, лжеучеными иерусалимской испорченности, воистину, ничуть не смягчается тем, что современные иудейские книжники к этому акту присоединяют еще иной, духовный акт, пытаясь значение личности Христа поставить еще ниже скудной компиляторской мудрости своих талмудистов. Таков-то образчик современной терпимости в иудейском роде.

Иудеи, очевидно, всегда были самым нетерпимым племенем на земле; таковы они и теперь, даже там, где они еще так старательно покрывают себя штукатуркою, которая намекала бы на противное.

Таковы они не только в своей религии, но и во всех отношениях. Когда они говорят о терпимости, то, в сущности, они хотят, чтобы терпели их, несмотря на все их безстыдство.

Но такая терпимость означает, в сущности, признание их господства, а господство их опять-таки означает притеснение и враждебность ко всему прочему. Кто ближе знает иудейскую расу и ея историю, тот ясно сознает, что не может быть более кричащаго противоречия, чем иудей с терпимостью на устах. Требуемая им терпимость, в конце-концов, есть не что иное, как свобода для иудейской нетерпимости. Если что не заслуживает быть терпимым, — полагал еще Руссо, — так это сама нетерпимость.

Терпеть, дозволять нетерпимости шире и шире распространяться, значит заглушать самый гуманный принцип терпимости. Не только великая религия, но и всякая раса, которая заявляет притязания на терпимость, должна сама исповедывать терпимость.

Основным ея стремлением и принципом не должна быть враждебность и война против всего иного. Содержание религии или законы народности должны быть совместимы со всеобщею человечностью и взаимностью, если хотят, чтобы остальное человечество терпело их.

Но народец палестинскаго захолустья с самаго начала оказался обладателем побуждений и законов, которые остальное человечество радикально отвергали и обявили ему войну.

Приводили места из талмуда, которыя ясно показывают, что религия уполномочивает иудеев обманывать не-иудеев и вредить им.

Но нам для этого не нужно никакого талмуда. Если бы его и совсем не было, то иудейская мораль не была бы от этого лучше, и отлично давала бы знать о себе. То, что наблюдаем мы теперь в фактических cношениях с иудеями, это, в сущности, все те же свойства, которыя воплощались и в Иуде? времен Моисея.

Ветхий Завет — хорошее зеркало, в котором правильно отражается душа иудея. Нужно только всмотреться непредубежденным оком, и мы разглядим избранный народец наших дней в этом непроизвольном самоизображении иудея тех времен.

Как часто иудеям косвенно разрешается проделывать с не-иудеями то, что запрещается им проделывать друг с другом!

И ветхозаветная проповедь своего рода любви к ближнему прямо имеет в виду иудея между иудеями. И в настоящее время у иудея нет иных ближних, кроме иудеев же. Как бы сильно иудеи ни обманывали друг друга, как бы предательски друг к другу ни относились, но во вражде к не-иудеям они все солидарны.

Даже те иудеи по крови, которые продают себя для дел против своего же собственнаго племени, все-таки делают это свойственным их племени способом. Обуздывая иудейство, для чего они и нанялись, они проделывают это так, что всею своею манерою они, сверх того, прославляют еврейство.

Иудей всегда остается иудеем, даже когда переходит в противный лагерь, где и проделывает антиюдику.

Но всего менее могут нас обмануть остроты иудейских писателей по адресу своего же племени. Иногда иудеи, разыгрывают перед не-иудеями видимость бсзпристрастия, ругая иудеев и их свойства. Нередко они бывают первыми, обнаруживая у иудея его иудейския качества, причем достигают этого тем, что у себя такия качества отрицают, либо о них сожалеют.

Такая манера расчитана на не-иудеев или, где дело делается перед лицом публики, она расчитана на публику, в которой иудеи составляют лишь незначительную часть.

Но те же самые иудеи, когда они находятся в своей среде, или когда публика из их людей преобладает, бьют себя в грудь, взывая, как они горды тем, что они иудеи. Таким образом, за этою нарочитою видимостью свободы от всего иудейскаго слышится всегда враждебность и нетерпимость.

Где иудей по крови сам делается гонителем иудеев, что иногда требуется гешефтами, там он делает только в противоположном направлении, употребление их врожденных его племени образа мыслей и нетерпимости. Но тем менее можно доверяться ему; ибо иудей остается верен себе даже и тогда, когда разыгрывает из себя анти-иудея.

Нетерпимый эгоизм составляет его суть, где бы и как бы он ни обнаруживал его. Он сквозит даже в его редкостном мозаическом законодательстве.

Так называемыя десять заповедей имеют силу, видимо, только между иудеями; ибо иначе было бы кричащим противоречием — в седьмой заповеди запрещать кражу, а обкрадыванье египтян, т.е. чужеземцев, разрешать.

Поэтому, вся иудейская законность есть что-то в роде национальнаго эгоизма и прнципиальнаго исконнаго беззакония по отношению к другим народам.

Поэтому и националистическая нетерпимость ко всем народам есть также сущность, так сказать, космоиудаизма, который нельзя без всякаго разбора смешивать с иногда все-таки благородно выраженным космополитизмом лучших народов, и никогда не следует мерить одною меркою с последним.

Поcледний есть действительно то, за что тот лишь выдает себя; следовательно, один противоположен другому, и мировой иудаизм, с своими политически, по большей части, якобы гуманистическими минами и притворством, есть лишь вершина гебраическаго эгоизма, который хотел бы все народы, — поскольку все их, со всем их имуществом, проглотить нельзя, — по крайней мере, заставить служить себе и поработить.

6. Как во всем, что познается в своей естественности и в действительности, так и в заявлениях о себе иудейскаго существа, несмотря на всю их безсвязность и угловатость, все-таки есть своего рода система, — по крайней мере, система в том смысле, что она сказывается даже и в этих уродливых формах.

Мы видели, что руководящим принципом является изысканный эгоизм. Им обясняется полное единство их религии и морали.

Правда, мораль эгоизма, в сущности, есть противоположность морали, но лишь тогда, когда мы разумеем мораль в лучшем смысле слова и в таком роде, в каком ея никогда но было у иудеев.

Когда у античных писателей, там или сям, встречаются суждения об иудеях, то всегда они исполнены презрения к этой народности и не скупятся на самыя крепкия словца, чтоб заклеймить негодность их поведения и нравов.

На первом месте стоит римский философ первых годов империи, Сенека, который в одном месте, буквально сохраненном Августином, называет иудеев племенем злодеев (scеlеrаtissima gеns). Если перевести латинское выражение, употребленное Сенекою в сочинении о cуеверии, — если передать его совершенно точно, именно словами “самое преступное племя", то это цветистое прилагательное все-таки будет очень характерно.

Как ранняя история Иудеев, так и эпоха, непосредственно предшествовавшая христианскому летосчислению, переполнена грязью и залита кровью.

Жестокость, которую проявили они в первыя времена своей истории, вещь общеизвестная: не только женщин и детей, но и скот врагов, предавали они истреблению, чтоб вырвать с корнем все, и щадили только золото и серебро.

В век, предшествовавший христианской эре, достаточно бросить только взгляд на домашнюю историю иудейских царей, чтобы вполне ознакомиться с их, так сказать, домашними порядками, и с отвращением отвернуться от этой картины самых жестоких убийств, гнуснейшаго вероломства и утонченнейшей мести. И гнусныя издевательства иудеев над распятым ими Христом как непохожи на поведение афинян при исполнении приговора над Cократом!

Знаменитейший римский историк Тацит, который уже был свидетелем падения иудейскаго государства, видимо и в своей характеристике иудейскаго быта и иудейских нравов старается писать хладнокровно (sиnе иrа еt studио).

Но и он вынужден быль вырезать своим лапидарным стилем на скрижалях всемирной истории кое-какия изречения, классически свидетельствующия о том, какой памятник уже в то время воздвигли себе иудеи в представлениях народов римскаго государства. Иудеи были тогда везде; они ужедолгое время жили в Риме; они известны были не только по тем войнам, которыя велись в Палестине.

Тот самый Тацит, который с таким благоволением изображал германцев как образец добрых нравов, и ставил их как идеал своим римлянам, — тот самый Тацит, который умел отыскать хорошее у чужих народов и умел все это оценить в своем холодном и безстрастном изображении иудейcких дел находит себя вынужденным выражаться резким тоном, чтобы соответственно оттенить найденное им состояние.

В Историях (книга V, гл. 5) читаем: “Обычаи иудеев нелепы и грязны (Iudаеоrum mоs аbsurdus sоrdidusquе)”.

Вслед за этим значится: “Племя это в высшей степени похотливо (рrоjеctиssиmа аd lиbиdиnеm gеns)”. Но, как уже замечалось не раз, с сладострастием всегда связана жестокость, и у избраннаго народа она также принадлежит к его отменным качествам.

Но оба эти аттрибута вытекают из одного и того же зерна, а именно, обясняются чрезмерным развитием эгоизма самого подлейшаго рода. С этим в полной гармонии находится и самое характерное изречение Тацита, что иудеи “ко всем остальным питают враждебную ненависть (аdvеrsus оmnеs аlиоs hоstиlе оdиum)”.

В связи с тем обстоятельством, что друг к другу они очень снисходительны, он к этому сводит даже и усиление их могущества. В самом деле, для их интересов и дел весьма на руку был такой образ мыслей, в силу котораго на остальныя народности, среди которых они жили, они смотрели как на врагов, которых нужно грабить.

Таким образом, всюду разсеянные среди остального человеческаго общества, иудеи вели втихомолку войну ограбления, присваивая себе богатства человеческаго рода. Они всегда были враждебны всем лучшим качествам и всему, что не гармонировало с их низменною натурою.

В виду этих целыя тысячелетия ни в чем неизменившихся, основных черт иудейскаго характера все остальное — сущия мелочи, как, например, их отвращение ко всякой творческой работе, и процветание среди них только таких деятельностей, которыя зиждутся на присвоении чужого путем гешефтов, и на получении выгод путем обкрадывания ближних.

В ближайшее рассмотрение той ходячей истины, что иудеи заняты ганделем и к этому гандлеванью, в самом низменном значении слова, всюду проявляют отменнейшую склонность, входить мне нет надобности. Факты эти установлены настолько прочно, что не нуждаются в доказательстве; но их основание и их древность не так хорошо известны.

Когда иудеи образовали государство, они не могли обойтись без земледелия. Но их племенныя склонности всегда, в течение всей их истории до христианской эры, тянули их гнездиться среди других народов, и там упражняться в своей гандлевой деятельности или, лучше сказать, вести жизнь бродяг-торгашей.

Таким образом, они, со своим ганделем, как бы паслись на ниве чужих народов, и получали весьма недурные барыши. Но у самих себя и сами с собою, натурально, таких гешефтов вести не могли. Даже и собственный закон их указывал им на других людей, как на тех, по отношению к которым дозволялось все, чего не могли они проделывать у себя.

Только общество, обединенное самым отменным эгоизмом, направленным против других, должно обращаться вовне и там искать материала для своей алчности.

Римлянин завоевывал мир; а иудей старался присваивать его блага пронырством. Этим обясняется предпочтение ими торговых гешефтов, при которых открывается широкой простор не столько труду, сколько хитрому присвоению и пронырливому хищению.

И вовсе не какия-нибудь внешния препоны издавна удерживают иудеев от занятий земледелием и ремеслами. Их внутреннейшие задатки, которые опять-таки связаны с ядром их существа, с отменнейшим эгоизмом, всегда толкали и всегда будут толкать их к таким деятельностям, где выгоднее иметь инстинкты присвоения, нежели иметь совесть.

Потому-то совершенно невозможно расчитывать на то, чтобы можно было принудить иудеев участвовать в творческой работе народа. Они будут барышничать и гандлевать, пока в человечестве останется к этому хоть какая нибудь возможность. Поэтому, нечего надеяться изменить их. То, что целыя тысячелетия оставалось как бы с их природою сросшеюся особенностью, того нельзя переделать какою-либо общественною реформою, не говоря уже — чисто моральными средствами.

Что торгашество и барышничество составляет исконные качества иудея, доказывается уже историей в 18-й главе 1-й книги Моисея, - историей, которая производила бы даже комическое, впечатление, если бы иудейский характер не был таким печальным фактом человечества.

Именно, история эта есть сделка, которую Авраам заключает с самим Господом Богом. Господь хочет наказать и истребить город Содом за его великие прегрешения. Авраам возражает и думает, что Господь, как Праведный Судия, пощадит город, если в нем найдется 50 праведников, чтобы не пострадали эти невинные.

Получив от Господа согласие в интересах этих предполагаемых 50 праведников, Авраам выступает уже с меньшим предложением. Он, видите ли, ошибся в счете; едва ли Господь найдет там более 45 праведников. Господь делает уступку на 5 человек; но Авраам загнул, пока, один палец, а, ведь, за ним следуют другие, а потом и вся пятерня.

Следующая скидка сбавляет число праведников до 40, т. е. опять на 5. Затем, сторговываются на 30-ти, на 20-ти и, наконец, на 10-ти; на этом Господь и поканчивает с Авраамом, соглашаясь с ним, что и 10-ти праведников совершенно достаточно, чтобы пощадить город, от Его гнева.

Если патриарх, торгуясь таким образом с Богом и сбивая цену с 50 на 10, не делает Господу никакой неприятности, и даже поканчивает сделку с полным успехом, то это служит хорошим свидетельством, как смотрел Бог иудеев на такие наклонности.

Следовательно, такие гешефты разумеются сами собой; их освящает сама религия. Но торговаться в цене есть нечто, относительно говоря, невинное, и свидетельствует только о наличности духа торгашества.

Но акты истории иудеев показывают, что их религия оправдывала и вещи похуже, между прочим, и утонченейший грабеж. Ибо что же такое, как не ограбление, когда перед уходом из Египта еврейки берут на подержание у соседей золотые и серебряные сосуды и платье, чтобы, затем все это унести с собою?

Эти позаимствования и кража, как значится в главах 3-й, 11-й и 12-й второй книги Моисея, есть прямое предписание самого Господа Бога, которое передано было иудеям чрез Моисея. Они не должны были уходить с пустыми руками, и вот Господь тотчас указывает им путь, каким могут они овладеть драгоценностями Египтян, чтобы затем с этим награбленным добром улепетнуть.

Это присвоение золота, серебра и одежды Египтян типично; здесь в самой наивнейшей форме отразился дух еврейства. На всем протяжении всемирной истории его не забудут; ибо это освященное религией искусство присвоения будут вспоминать еще не раз. Утонченный и освященный религией эгоизм, красною нитью проходящий во всем, что исходит от иудеев, вылился здесь в самой оригинальной форме.

Это - ключ от души иудея, поскольку речь идет о морали и о сопринадлежных религиозных воззрениях.

Дюринг Е.

http://biblio.giuvus.ru/biblio/archive/during_ebreyting_is_very_bad/4.aspx

Новости партнеров
Загрузка...

 

 


Загрузка...